Немного поразмыслив, Энгельс установил бы, что любовь – очень непостоянная штука, самая, пожалуй, непостоянная вещь в мире. И не только «вечная» любовь, но даже и сколько–нибудь долговечная – редчайшее исключение. Поэтому на месте Энгельса я бы очень поостерегся на такой зыбкой основе строить не только государство, но даже и семью. Потом бы я на месте Энгельса призадумался о том, почему же все–таки существуют семьи, а не распались все как одна после пресыщения любовными утехами? А семья Ромео с Джульеттой вообще не состоялась? И Энгельсу, чтобы не остаться круглым дураком, волей–неволей пришлось бы признать, что кто–то, именно кто–то, а не что–то, ее сохраняет, притом достаточно, а иногда и слишком, жестко. Вот тогда–то я бы и признал его радетелем народа. Ведь сохранять семьи кто–то придумал до смерти одной половины, притом вопреки самому народу. Ибо народ–то и рад бы разбежаться в разные стороны, ан нет, кругом колючая проволока из законов, в аккурат по забору семейного огорода.

Вместо всего этого, вопреки не только здравому смыслу, но и собственным глазам Энгельс утверждает, что любви нет, ибо не может же он признать, что она такая ветренная, крепкой конструкции государства на изменчивой природе любви не получится. А не получится конструкции государства, и власть в нем нечего завоевывать. Поэтому–то у него и получилась такая чушь, на которую я выше обратил внимание. Но я–то не Энгельс, мне власти не надо, даже над рабами, не говоря уже о джентльменах в шляпах и очках. Поэтому я и хочу все знать без притянутых за уши энгельсовских штучек.

В своей книге я описывал как «упорядочивала» любовь аборигенская австралийская геронтократия. Здесь же подойду с другого бока, более функционально, и короче. Вождь, князь или любой другой выскочка думает о об одной вещи – как сделать себе жизнь приятней, хотя говорит совсем другое, намекая на всеобщее благо. Для всеобщего блага требуется вклад каждого в общую копилку, распоряжаться которой будет указанный выскочка, там–то он и учтет свой тайный интерес.