Итак, мужчина по Энгельсу чуть ли не сидя на ветках уже имел главную жену и несколько вспомогательных. Многоженство – право мужчин, но не женщин, «от них требуется строжайшая верность». Количество жен у мужчины ограничивалось только «экономическими причинами». Любви нет. Женщины борются за то, чтобы принадлежать только одному мужчине. «Только после того как женщинами был осуществлен переход к парному браку, мужчины смогли ввести строгую моногамию, — разумеется, только для женщин», пишет далее Энгельс. Парная семья по Энгельсу утвердилась на высшей ступени дикости – низшей ступени варварства, где–то между изобретением лука со стрелами и глиняных горшков. На фоне того, что по этому же вопросу пишут Фрэзер и Фрейд с кучей других, привлеченных ими авторов, вышеприведенные мысли Энгельса не стоят и выеденного яйца. Все это так примитивно, как в анекдоте про теорию относительности в устах двух заключенных на прогулке по тюремному двору. Один говорит: что–то я не пойму эту теорию. Другой: что же тут не понятного. Мы ведь с тобой сейчас идем? – Идем, отвечает первый. Второй: но ведь мы же одновременно и «сидим», так ведь?

Энгельсу вовсе и не надо было докапываться до истины в этом вопросе. Ему надо было доказать, что с семьи начинается накопление богатства, эксплуатация человека человеком, чтобы подойти потом «к неизбежности победы коммунизма», то есть, «чтобы и волки были сытые, и овцы – целые». Он, наверное, не знал этой поговорки русской, иначе бы не взялся за столь бесперспективный труд.

Я же прихожу к выводу, что семья была всегда, пока есть любовь, а любовь была всегда, которую Энгельс даже не пускает на порог «первобытного общества». И любовь – это ничто иное, как стремление совокупиться, и не вообще совокупиться, а в данной конкретной паре.